Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

А Кисель утром прятал глаза и казался милым, ни слова о Тараканине, учёном совете или о карьерном росте. Лера тоже была милой, она не спрашивала, в котором часу явился муж, улыбалась и вкалывала у плиты.

В благодарность за спокойное утро Лера с хорошо сыгранной любовью накрыла к завтраку стол: китайские тарелки, льняные салфетки, по краям вышитые гладью, вилки из серебра, кофе, сок, стопка блинов высотой сантиметров в десять и немецкая салатница, полная жареной свинины, укрытая сладкими мягкими кольцами лука.

Слава ест самозабвенно, каждая мышца на его лице вздрагивает от удовольствия, а медные завитушки на лбу подёргиваются в такт перемалывающим свинину челюстям.

— Лерка, чаму ты не яси? — спросил он на десятом блине. — Обиделась, что ль? Брось! Я встречался с нужными людьми из ИТМО.

— Что ты, за что? — пропела супруга, отхлёбнув огненного кофе. — Утром нет аппетита. И вообще, надо за фигурой следить. Ты же знаешь, я вес набираю на раз-два.

Лера сделала над собой усилие, чмокнула кофейными губами колючую щёку мужа и умчалась. Быть рядом со Славой стало невыносимо, из глубины её сознания то и дело прорывался полный ехидства голос, чужой голос, и обзывал её то «проституткой», то «дурой». Лера гнала его, отмахивалась, но тот, словно злобный шмель, уворачивался и жалил, целясь в сердце.

Пришлось смириться и терпеть боль, до самой работы, пока не исчезла по ту сторону экрана, в ненасытный стакан, глотающий геометрические фигуры. Пока не пришла опоздавшая Светка и не поставила чай, пока не зашуршал газетой Пётр Миронович.

Молодая начальница с улыбкой слушала ежедневную трескотню своей единственной подчинённой, часто теряя нить сюжета, а то и вовсе выпадая из содержания в нирвану, где от Светкиного голоса остаётся только журчание. Обычно к полудню Светка под любым предлогом покидала рабочее место и выходила в люди, на разведку, а возвращаясь, стрекотала с новой силой. Но сегодня после похода её голос не журчал, а так, покашливал иногда, только Пётр Миронович цитировал в опустевший эфир отрывки статей. Лера заскучала. И спряталась от Светкиных молчаливых взглядов за синий экран персоналки.

И опять она улеглась на железную кровать и оделась чужой простынёй. За окном не видно неба, только сливовый цвет. Слышно, как поднимается ветер, и ветви деревьев стонут в тон его грустной песни. Где-то вдали голосят последние петухи. В сумерки медленно стекает закат.

Под чужой простынёй два человека сливаются воедино. Он — ждёт ответа. Она, едва касаясь губами его щеки, шепчет:

— Я отвечу «да», тысячу раз — «да»… Но будешь ли ты счастлив?.. Есть ли на земле место, где мы не услышим плач твоей дочери? Или моей мамы, Альки?.. Есть родные люди, и мы не можем… Разве мы позволим им страдать?..

— Валерия Николаевна, — выдернул её из воспоминаний голос Светланки, напялившей очки в роговой оправе на толстый нос. А очки Светланка надевала только по особой важности случаям: когда получала зарплату и когда подписывала своим именем готовые контрольные, решённые её начальницей. — Валерия Николаевна! Вы что, не в курсе? Ваш муж обходной подписывает. Только что в машинном зале подписал! Вот!

Валерия Николаевна, возвращаясь из своих фантазий, спросила:

— Какой обходной?

Подняв очки до бровей, Светка гаркнула:

— Ну! Какой, какой! Известно какой — бегунок. Его подписывают, когда с работы увольняются. Ваш Кисель в машинном зале распрягался, как его в институте тепломассообмена ждут. И всякое такое. Идёт в замы. Поздравляют все. Я вот и удивилась, вы-то ничего не говорили.

— Светочка, я дела мужа предпочитаю не обсуждать. И потом, сейчас многие уходят, я привыкла. Рутина, — сказала Валерия Николаевна, леденея опять.

— Рутина! — съязвила Светка, но начальница ответ не услышала, застучав по клавиатуре.

— Ты, Света, нетактичные вопросы задаёшь начальнице, — вмешался Пётр Миронович.

— Это я-то? — зашептала Светланка, втягивая шею, нос её покраснел от переизбытка эмоций. — Да я позора какого натерпелась в профкоме сегодня, только что. Люди у меня про Киселя, ИТМО интересуются, а я что? Ничего, — она развела руками, — я-то всё-то… ей-то… от души, как на духу, а она что? Муж на повышение идёт, от нас уходит, а почему мне не сообщить? Я первая должна была знать, а не уборщица с машинного зала.

Пётр Миронович покачал головой.

— Ты, Света, неправильно потенциал своей молодости расходуешь. Тебе компьютер изучать надо, языки. А сплетни — пусть уборщица собирает, ей по статусу положено мусор собирать.

Светка дёрнула головой так, что взлетела её коса, короткая, тёмная. Пётр Миронович бывал милым, шутил, комплементы сыпал, особенно перед Восьмым марта, а бывало занудствовал, как чиновник, но он и есть чиновник, отставной. Его новый директор к себе приблизил, премиями баловал, чтобы советы от него получать мудрые. А Светлане этот отставной чин не нужен был, она и без его советов и комплементов проживёт счастливо. Смекалка у неё природная, на работе уже все заметили — каждый день опаздывает, и ни разу не подловили. Вот и сейчас она момент не упускала, кофту по спинке стула развесила, рулоны с распечатками разложила по всему рабочему столу и — вжик! — за дверь. Пока начальница в компьютерном анабиозе, надо было ловить момент и наслаждаться полнотой жизни в центральном универмаге.

Пётр Миронович не успел ничего сказать вослед. В триста пятой водворилась тишина. Начальница группы информатизации компилировала программы, ошибки ловила. Её как будто и не было на земле сейчас. По синему экрану бежали потоки символов, и она вместе с ними. Пётр Миронович даже не кашлял, смотрел в окно, и взгляд его терялся в тёмной зелени каштанов.

Дребезжит телефон. Алла. Лера оправдывается — опоздала на встречу. Забыла.

— Ступайте, Лерочка. Я подежурю сколько надо. Скажу, что вы в библиотеке. Да, повесьте пиджак, что ли… на стул, как Светлана. Ловкий трюк, знаете, — говорит Пётр Миронович.

Лера готова была расцеловать его, но только поблагодарила и убежала на встречу к заждавшейся подруге.

Сегодня Алла не демонстрировала благополучие в холле академического института, а скромно сидела в своём автомобиле на стоянке у главного входа, одетая в скромный костюм, точно такой, как у любой научной сотрудницы: простой, прямой, вязаный. Сама не накрашенная, не припудренная, с напряжением вглядывается в лица входящих и покидающих здание, где начиналась её карьера под крылом лучшего в мире профессора Дятловского.

Когда объявилась Лера, Алла вместо приветствия спросила:

— Есть хочешь?

— Не особенно. Пить точно хочу.

— Пристёгивайся. Поедем в «Старую краму», там всегда полумрак, да и народу сейчас нет.

— Как скажешь.

— О, какие мы послушные — «как скажешь». — Желчь просочилась в ответ Аллы. Она смотрела на дорогу и кусала губы.

Лера оглядела подругу: лицо бледное, под глазами круги, ни серёжек, ни колечек, от вчерашней роскоши только маникюр за пятьдесят долларов, а на вершине лба, закрывая половину волос, сидят огромные тёмные очки в рыжей оправе. Очки заставили Леру улыбнуться — неужели за их чёрными стёклами её подруга прячется от кого-то.